Печь со своей полукруглой пастью походила на неизвестное прожорливое чудовище, тем более по бокам были проделаны небольшие квадратные ниши, похожие на глаза. Рядом с печью стояли огромная кочерга на деревянной палке (как она не обгорает интересно?), несколько рогулек, которыми, как знал Сергей, достают горшки из печи. Вот только как эта фиговина называется он не знал. Еще возле печи на полках на скамейках и просто на полу стояли разнокалиберные горшки и чугунки. Низкий потолок над дверью действительно оказался чем-то вроде антресоли: настил, с которого свисают то ли тряпки то ли шубы… Интересно, блохи здесь не живут?
Пол был чистый, даже вроде бы струганный. В запечном углу виднелся люк, очевидно, подвал. Еще за печью виднелась бочка… А может и не бочка. Те с выпуклыми боками, а непонятная емкость напоминала усеченный конус, и служила, похоже, рукомойником: над ней свисал на веревках с потолка глиняный пузатый чайник. На стене висели многоярусные полки из некрашеных (краски вокруг вообще не было ни капли) досок, на которых размещалась посуда: тарелки, миски, кружки…
— Привет, — раздалось из окна. В нем, как кукушка в старых ходиках, торчал встреченный раньше мальчишка, сын любопытной мамы. Уродился он, судя по всему, в нее.
— Привет, — не стал перекладывать на невиноватого парнишку свои черные мысли Сергей, — Как дела?
— Хорошо. А ты кто? — мальчишка прямо-таки извивался от нетерпения. В окно Сергей увидел, что за спиной любопытного из приоткрытой калитки выглядывают еще несколько круглый рожиц. Мальчонка, уже имевший опыт общения с загадочным незнакомцем, выступал разведчиком.
— А ты кто?
— Я? Мишка.
— А я — Сергей.
— А…
Мальчонка исчез. За окном прошли ноги в сапогах. И еще одни. И еще…
* * *
Кузьмич с молчаливой супругой сначала жаловались, мол, в доме шаром покати, на стол нечего поставить. Однако поискали в своей кладовой, часть притащили соседи и, само собой организовалось неплохое пиршество. Посередине стола дымился чугунок тушеной с мясом картошки, одурительно пахли ломти свежеиспеченного хлеба на огромном блюде, а вокруг стояли тарелки с желтым салом, солеными огурцами, квашеной капустой, мочеными яблоками… В миске рядом с Сергеем лежали соленые грибы, неизвестные по виду: рыжие, круглые, пахнущие укропом и немного елкой. Наконец посредине стола утвердилась здоровенная, литров на пять, бутыль мутного самогона, заткнутая оструганной деревяшкой.
В небольшой и тесной, казалось бы, избенке собралось, без преувеличения, население всей деревни. Кроме детей, чьи мордочки торчали в окнах. При том, что в деревне насчитывалось ровно пять домов, народу собралось человек пятнадцать: шесть мужиков, считая дедушку Афиногена и то ли восемь то ли десять женщин, постоянно перемещавшихся туда-сюда и по этой причине не поддающихся точному подсчету.
— Что, Ленька, — шумел слегка захмелевший дедушка Афиноген — местный аксакал, которого привели за руки почтительные дочери, две бабенки с усталыми лицами, — как же ты оборол паразитов?
Сначала, когда в избу Кузьмича повалил народ, Сергей с некоторым испугом решил, что весь сыр-бор занялся из-за него. Мол, чтобы познакомиться с новым человеком. Однако потом выяснилось что затеял это все Кузьмич, празднуя свое чудесное избавление от гибели. Гибелью выступали три беспризорника, по рассказам не таких уж и безобидных детишек. Так, недавно они зарезали мужика из Загорок вместе с женой, а совсем на днях — непонятного Сергею „заготовителя“… А вот роль чудесного избавления пришлось играть Сергею. Рассказ о своей нелегкой сектантской судьбине пришлось повторить аж три раза: один раз на бис для запоздавших и еще разок — для проспавшего первые два дедушки Афиногена. Меч рассмотрели все, уважительно цокая языками. Еще внимания удостоились калиги (оказавшиеся для двадцать пятого года слишком уж средневековыми). Большинство мужиков пришло в сапогах, явно одетых в честь общего собрания, да дедушка Афиноген в валенках. В лаптях не было никого.
— Богатый стол по ныняшним вряменам, — повернулся к Сергею Анисим Никитич. Крепкий мужик в черном пиджаке был хозяином того самого дома под железной крышей, стоящего у леса, и одним из двух, кого все звали по отчеству. Кузьмич был дальним родственником всем и каждому, да, кроме того, отличным печником, а Анисим Никитич оказался пасечником, держащим почти сотню ульев и заколачивавшим неплохие по нынешним небогатым временам деньги. Его жена, тоже молчунья, быстро скооперировалась с кузьмичевой и сейчас они общались у печи тихим шепотом и чуть ли не жестами.
Сидел Анисим Никитич вместе с Кузьмичем в самом углу, под иконами. Сергею казалось, что место довольно неудобное, однако из слов он уяснил, что это место („красный угол“) — самое почетное. Сам он поместился по левую руку от Кузьмича, то есть рядом с почетным местом, вроде как спаситель… Около пасечника опять задремал дедушка Афиноген, клонясь на Прохора, своего сына, нестарого мужика, обладателя роскошной бороды, блестящей и аккуратной. За ним поместились еще двое: совершенно седой Матвей, лет сорока, с не менее седой бородой, фасоном немного похожей на ту, что носил Дамблдор — длинный узкий клин, и Андрюха — парень лет тридцати с красным шрамом через лицо. Тихо расспросив Кузьмича Сергей узнал, что шрам тот получил в боях. Вот только в каких именно Кузьмич уточнять не стал.
С другой стороны стола присутствовали женщины, периодически отбегавшие, а то и выбегавшие из избы по своим делам. Из-за этой мельтешни Сергей не только имен не запомнил, но и не очень ориентировался кто из них кому приходится. Присутствовали две старушки, к которым уважительно относились все, так что Сергей так и не разобрался, кому они приходятся родней. Может быть и всем, как Кузьмич. Две усталые женщины, дочери дедушки Афиногена, были сестрами Прохора. Куда делась жена последнего опять-таки никто не уточнял. То ли две то ли три сестры, одна из которых была женой Матвея крутились как юркие змейки вокруг стола иногда присаживаясь и тут же вскакивая. Все три (или две) темноволосые, стройные, действительно напоминали змеек. Особенно Сергею приглянулась одна, самая молодая и гибкая… Совсем молодая девушка была женой Андрюхи. Ее взгляд откровенно настораживал, какой-то он был потухший и безжизненный. Впрочем сам Андрюха тоже живостью не отличался. Впрочем, какую еще живость можно было ожидать от обитателей мест, где всего пять лет назад прокатилась война?
Единственное, что не нравилось Сергею — это женская одежда. Если мужчины были одеты примерно так, как и можно было ожидать от деревенских — сапоги, пиджаки, подпоясанные рубахи разных цветов, кепки немного странного вида — с околышем — то вид женщин прямо-таки вызывал сочувствие. Особенно на взгляд москвича XXI века.