Цель визита мне озвучили прямо с порога. Великий князь сразу заявил, что уже забрал из местной жандармерии дело о польско-русском революционном заговоре, и отправил генералу Мезенцеву депешу с настоятельной рекомендацией немедленно отослать майора Катанского туда "куда Макар телят не гонял". А мне, наследник престола, не сдерживаясь в выражениях, чуть ли не приказал "зарубить себе на носу", что заговор этот – польский, и никак иначе! И что я даже под пытками только это и должен кричать!
— Пытать нынче же начнете, ваше высочество? — холодно поинтересовался я, не понимая – в чем же провинился. Мне казалось дела обстояли с точностью до наоборот. Это именно мы со штабс-капитаном Афанасьевым арестовали курьера заговорщиков, нашли документы и известили об опасности соответствующие органы. Так что поведения наместника я решительно не понимал.
— Молчите, сударь, — заслоняя меня от побагровевшего от гнева Николая, выдохнула цесаревна. — Потом! Все потом. Теперь только скажите, что вам все понятно, и что говорить, коли, кто спросит, вы знаете. Ну же! Герман!
— Истинно так, моя госпожа, — вынужден был согласиться я. — Понял. Знаю.
— То-то же! — прохрипел, тиская тесный воротник, Никса. — А то шуточки…
Господи! Да что случилось-то? Я всегда считал, что имеет значение, только случившееся событие. История в той жизни никогда меня не привлекала, легенды о КПСС (ВКПб) и то с грехом пополам сдал. Что уж говорить о датах смерти монархов, что правили империей в девятнадцатом веке. Имена, слава Богу, знакомые – и то ладно! Тут даже та самая приснопамятная книжонка о судьбе несостоявшегося тринадцатого Всероссийского самодержца, за божественное откровение! Но ведь и в ней о фактах смерти отца несчастного царевича Николая – ни слова. Как, когда? Никакого понятия!
Но, по моему глубокому мнению, рановато еще молодому принцу на престол. Никса еще сам не ведает, чего хочет, к чему стремится привести нашу многострадальную Отчизну. Вроде и с реформаторами дружит, великого князя Константина поддерживает, но и с ветеранами-ретроградами не ссорится. Хочет на двух стульях усидеть? И тем и этим? Это я, полторы жизни прожив, знаю, что когда за двумя зайцами пойдешь, непременно с шишкой на лбу вернешься. Не получится править компромиссами. Александр – вот как раз, как нельзя лучше это доказывает. То шаг вперед делает – что-то в стране начинает меняться, и тут же – шаг назад, когда воплощение изменений поручается людям, для которых эти реформы что нож острый к горлу.
Если и Николай таким же монархом будет, значит все зря. Все мои эксперименты и прогрессорство после моей смерти немедленно утонут в болоте равнодушия. Фабрики и заводы растащат, разворуют…
Потому и привлекал к себе внимание – о готовящемся покушении предупреждал. Считал, ничем не рискую. Все сведения получены уже здесь, совершенно легальными методами и каждое слово может быть легко объяснено. И хорошо, что Мезенцев все-таки внял моим предупреждениям, и организовал-таки охрану священной особы должным образом. Иначе – откуда вдруг взялись те самые "обыватели", сумевшие в считанные секунды скрутить Каракозова?
Все кончилось просто замечательно. Александр Второй Освободитель жив и, какими бы его прозвищами ни награждали бравые гвардейские офицеры, продолжает оставаться символом страны. Чего же боле? Теперь-то чего нервничать и беспокоиться?
А, ну да! Я еще и о готовящемся бунте поляков в Сибири предупреждал! О том, что сигналом к выступлению как раз и должно было стать покушение на государя. И что с того? Сколько тех поляков? Да даже будь их в сотни раз больше, один полк профессиональных военных способен разогнать всю их вооруженную косами армию! Наши роты в той же Средней Азии целые орды туркмен в бегство обращали, а те куда лучше оснащены были, чем наши польские кандальники.
Эх, Герочка! На кого же ты меня покинул?! Как бы здорово ты мне сейчас пригодился, подсказал бы, объяснил – что именно так взволновало наместника. Что заставило пробкой вылететь из Гороховского особняка, только чтоб наказать какими именно словами мне надлежит рассказывать о раскрытом заговоре. Надо полагать, Никса и к штабс-капитану кого-нибудь отправил, или даже к себе не погнушался вызвать. Николай-то, свет-Андреевич Афанасьев ровно столько же, что и я знает. И раз пошла такая пьянка, то и спрашивать его так же, как и меня станут. Значит, и посоветоваться с матерым жандармом будет не лишним!
В одночасье ставший старшим офицером губернского жандармского управления – майора Катанского, до приказа из столицы с решением его судьбы, наместник от службы отстранил, и посадил под домашний арест – Афанасьев смог заглянуть ко мне только поздней ночью. Говорил – разгребал "авгиевы конюшни", но я ему не особенно поверил. Беспорядок в делах не причина, чтоб пробираться в мой терем словно тать в ночи, и уж тем более – не оправдание проникновения через черный, предназначенный для прислуги, вход.
Впрочем, предпочел не задавать вопросов, на которые, скорее всего, не получил бы правдивые ответы. Рассудил, что штабс-капитан знает что делает. Ну не хочет человек, чтоб кто-либо знал о наших приятельских отношениях, потому и таится.
Не знаю, стоило ли разводить эти шпионские страсти. Потом, выслушав объяснения жандарма, обозвав себя олухом царя небесного и ослом, решил, что таки – нет. Или я снова не смог разглядеть каких-то связей, как не догадался о влиянии неудачного террористического акта на политическую раскладку.
Это я, по неопытности не увидел очевидного для любого столичного вельможи. Не связал характер нашего царя – "старой тетки" с вечным поиском несуществующих компромиссов и "как бы чего не вышло", недавнего, с трудом и великой кровью подавленного бунта в Царстве Польском, реформами в империи и нарождающимся революционном движении. И, самое главное, не вспомнил о том, для чего по большому счету великий князь Константин и его соратники затеяли все эти преобразования в стране.
О необходимости в коренных реформах прекрасно знал еще предыдущий император – Николай Павлович. И о том, что время, когда ни один придворный и пискнуть бы не посмел, и преобразования можно было провести по-военному быстро, было бездарно упущено – наверняка перед смертью догадался. Вполне допускаю, что и с сыновьями, цесаревичем Александром, князьями Константином и Николаем, соответствующую беседу провел.
Николай Первый был кем угодно – тираном создавшим монстра – Третье отделение ЕИВ канцелярии, и душегубом, человеком расстрелявшим картечью из пушек декабрьское недоразумение, а декабристов распихавшим по окраинам. Государем, пригревшим у себя "на груди" этакую скользкую гадину, каким был канцлер Нессельроде. Слепцом, не понимающим, что времена изменились, и в Европе больше нет места для каких-то там "священных союзов", и что Российская империя давно уже не может выступать в роли всеевропейского жандарма. Правителем России, наконец, который, впервые за сотни лет, проиграл даже не битву – войну. И, тем не менее – глупцом Николай не был. Видел – в чьи именно руки передает отечество. Знал, какими словами можно будет повлиять на этого излишне мягкого и романтичного увальня – будущего царя-Освободителя. И именно их, эти волшебные слова, говорили княгиня Елена Павловна и князь Константин, уговаривая Александра подписать Манифест. Это нужно подданным! Этого требует Родина!