– Слушай, приятель, скажи лучше сам, живой ты или мертвый совсем? – решил все-таки разобраться в происходящем Йонард.
– Что есть смерть, как не новое рождение? – вопросом на вопрос ответил Дзигоро с прежней улыбкой.
– Я спрашиваю тебя по-человечески, живой ты или нет, ну так ответь как человек человеку.
– Тебе это так важно? – Дзигоро иронически приподнял левую бровь.
– Да. Если друг жив, с ним пьют за встречу. Если друг мертв, за него мстят, – отозвался Йонард. – Как это может быть неважно?
Дзигоро легко рассмеялся.
– Как просто, – и, посерьезнев, добавил: – и как мудро. Ты похоронил мое тело, спасибо, конечно, но не стоило стараться, но скажи, похоронил ли ты меня в своем сердце? Ведь главное только в этом.
Голос Дзигоро был тих и печален.
– Я сделал все, что мог. И если ты мертв – отомщу за тебя колдуну, и не только за тебя, – Йонард угрожающе рыкнул. – Хотя бы это стоило мне жизни.
– И опять неверно! – Дзигоро нахмурился. – Месть разъедает душу.
Сидевший напротив Йонард, серебряный в лунном свете, сделал довольно удачную попытку пожать плечами.
– Предлагаешь оставить все как есть? И пусть дальше развлекаются как хотят и как могут!
– Вот сейчас ты на верном пути, – одобрительно кивнул китаец. – Не мстить за мертвых ты должен, а защищать живых. И если твоя цель в этом, то я тебе помогу.
– Я так и знал, что ты это скажешь. А почему ты сам с ним не справился? Ты легко можешь это сделать.
– Мог, – поправил его Дзигоро, – я мертв, не забывай. А, кроме того, я не воин. Я – врачеватель, ученый, путешественник, но мой бог запретил мне, как и всем своим служителям, обнажать меч даже для самозащиты. Я не мог убить мага, но и остаться в живых тоже не мог. Когда боги требуют платы, надо платить.
Йонард непочтительно зевнул во всю пасть.
– Тебя убивают, а ты грудь подставляй, чтобы этим змеиным отродьям удобней было тебя ужалить! Так что ли по-твоему?
– Так, – подтвердил Дзигоро, внимательно глядя в лицо Йонарда.
– А по-моему, так это очень глупо, – мотнул головой пес, смахивая свесившееся на глаз ухо. И на китайца взглянули два глубоких серо-зеленых озера, не замутненных сомнениями.
– Не скажи. Если люди, не дрогнув, идут навстречу смерти, ради того чтобы не уподобиться своим убийцам и не множить зло на земле, значит, в этом что-то есть. Ты не слушаешь меня – и правильно делаешь. Ты – воин. Но помни, трудно, взяв в руки меч, остаться воином и не стать убийцей. В мире есть две истины – истина того, кто творит добро и истина того, кто искореняет зло. Для равновесия вселенной воин нужен не меньше, чем целитель.
– Успокоил, – сморщил нос Йонард, добродушно оскалясь. – А я уже было подумал, не зарыть ли мне вообще свой меч со всеми собачьими потрохами, тем более что он сейчас где-то на дне этой проклятой Черной башни, считай похоронен тоже, и податься в жрецы какого-нибудь доброго бога, который велит побольше есть, подольше спать да еще с девками гулять.
– Ну-у-у уж нет, – рассмеялся Дзигоро, – не стоит рядиться волку в овечью шкуру.
– А как насчет собачьей? – совершенно серьезно и без малейшего намека на иронию спросил Йонард.
– Об этом я и хотел с тобой поговорить, – сказал наконец Дзигоро. – Ты человек и должен стать человеком. Путь твой лежит через замок египтянина. В этом нет для меня ныне сомнений.
Дзигоро молчал. Молчал и Йонард. Серп луны поднялся еще выше, укорачивая тени, которых не было. Тишина стояла такая, что казалось, слышно было, как движутся по небосводу далекие ночные облака. Неожиданно пес завозился, резко изогнулся и яростно заскреб задней лапой за ухом.
– Короче. Что надо? – сказал он немного погодя.
– Видишь ли, – сказал Дзигоро, медленно подбирая слова. – Никто не знает, чем может закончиться ваша схватка…
– Никто, кроме богов, как ты говорил, не может знать, чем закончится любой поединок, как и любая битва, – наставительно произнес Йонард-воин. – Могу я его одолеть, может он меня…
– Дело не в этом, – мягко перебил его китаец. – Даже если ты его одолеешь, знаешь ли ты, что будет тогда?
– Как это «что»? Стану человеком, – искренне удивился Йонард.
– Хорошо бы это так и было. Но кто знает, что за заклятье наложил на тебя Тумхат. Его смерть может разрушить его, а может и скрепить вечной печатью твоей длинной-длинной собачьей жизни оборотня.
– Не люблю я Хорасан, а Египет мне нравится так же сильно, как рвотный порошок, – задумчиво произнес Йонард и замолчал.
Замолчал и Дзигоро. Ночь вокруг них тоже хранила молчание. Прошло несколько томительных мгновений. Йонард еще раз глубоко вздохнул и одним рывком встал на свои огромные лапы, шумно встряхнулся от кончиков ушей до хвоста и объявил:
– Я сделаю то, что должен, и будь что будет. Я убью египтянина.
– Ты уверен? – темные глаза Дзигоро точно прожгли его насквозь.
– Зачем откладывать на потом хорошую драку, если это можно сделать сегодня? Видишь, твои уроки не прошли даром. Ты же сам говорил, что нельзя избежать предначертанного богами.
– И опять не то, – Дзигоро чуть не всплеснул руками, – Не бросаться, очертя голову, на меч египтянина должен ты, дорогой мой, и не отчаяние должно вести тебя. Так ты не сможешь победить колдуна.
– А не пойти ли тебе в Мокрую морось, приятель? – рявкнул Йонард. – Помощи от тебя как молока от быка, зато настроение человеку портить – великий мастер. Могила ему не понравилась, лежи, знай, где прикопали, я ему не нравлюсь, так поди найди еще таких дураков, которые бы с тобой, с призраком, разговаривали бы. Ну и сиди тут до скончания веков, а я пошел. Меня ждут.
И пес в несколько прыжков исчез, сокрытый от любопытных глаз серебристым пологом ночи.
Дзигоро стоял на своей могиле, провожая Йонарда долгим взглядом. Невысокая, худощавая фигура китайца светилась тем самым, невидимым до срока, внутренним светом, озарявшим его и при жизни, но никогда его сущность не вырывалась наружу таким ярким и сильным огнем. Дзигоро смеялся.
– Что ж, – сказал он самому себе по своей давней привычке, – кое о чем я все же заставил тебя задуматься. Уже хорошо. Я бы сказал – первый шаг сделан.
* * *
Тощая, поджарая лошаденка неопределенной то ли чалой, то ли пегой масти неторопливо трусила по барханам, неуклюже выбрасывая в стороны задние ноги с широкими неподкованными копытами. На спине у этого отважного покорителя барханов восседал такой же тощий человечишка в грязном халате. Видно, он не был великим наездником, и забавно подпрыгивал в седле каждый раз, когда лошадь отрывала от земли задние копыта. В результате таких действий, всадник сильно кренился в седле и постоянно съезжал набок. В конце концов ему это надоело, он натянул поводья и смешной конек, скакнув еще пару раз, замер. Всадник сполз вниз и удачно опустился на свой собственный зад. Помянув Таната, он встал, потирая отбитое место, взглянул на небо, где оранжевое солнце уже заметно сместилось к западу и, покряхтев, снял с лошади переметные сумы. Конек совсем по-человечески облегченно фыркнул и взглянул на хозяина большими карими глазами, как бы испрашивая разрешения отдохнуть. Но хозяину было не до бедной скотины. Встав тут же, рядом со своим скакуном на колени, он торопливо выбросил из котомки какие-то тряпки, свертки, узорные платки, бархатные туфли и даже маленькую женскую шапочку с павлиньим пером и другие мелочи, столь же необходимые путнику в дальней дороге, как пятая нога лошади.