По мотивам легенды о Карле и Эмилии. Рисунок неизвестного автора, начало XX века (из семейного архива А.Э. Дандора)
Впрочем, легенда легендой, а архивные материалы подтверждают, что эта история произошла на самом деле. Впервые ей заинтересовались в 1916 году члены Кружка изучения Лесного при Коммерческом училище. Одному из них, Сергею Безбаху, удалось разыскать местного колониста-старожила, еще помнившего о том трагическом случае. Его уникальные воспоминания, сделанные на немецком языке и потом переведенные на русский, сохранились в архиве Кружка.
Выяснилось, что молодого человека звали вовсе не Карл, а Луи Брудерер, а девушку – Эмилия Каретан (именно так значилось в переводе с воспоминаний, написанных по-немецки, хотя в оригинале фамилия звучала как Keritin). Их тела нашли рано утром в четверг 4 августа 1855 г. в Беклешовом лесу, вблизи торфяных болот по направлению к Парголово и Мурино.
По воспоминаниям, «они лежали с воскресенья вечера несколько дней на этом месте и имели все признаки разложения. Она была менее обезображена, хотя целый мир насекомых глотал обоих мертвецов, его лицо окрашено было в зеленовато-синий цвет, что делало лицо неузнаваемым. В обоих телах пули прошли сквозь сердце. Она умерла моментально, он, по-видимому, сильно страдал». При досмотре места происшествия при молодом человеке нашли 18 пуль в коробке, портмоне с 2 руб. 85 коп. серебром, письмо на имя возлюбленной, в кармане пальто – кинжал, а под пальто – бутылочку, наполненную до половины порохом.
По словам старожила, причиной к столь «печальному поступку», когда, очевидно, Карл сначала застрелил Эмилию, а затем покончил с собой, послужило несогласие на брак матери девушки, а также тот факт, что судьба предназначала Карлу стать солдатом. Вспомним, что в это время шла Крымская война. После судебного вскрытия, согласно тем же воспоминаниям, тела покойников положили в два гроба и опустили на опушке леса в могилу. «Могила ежедневно украшалась зеленью и цветами, причем рисунок представлял собой крест. Впоследствии был водружен там простой крест».
Существование могилы Карла и Эмилии – факт достоверный и неопровержимый. На картах Петербурга начала XX века обозначено точное место могилы (она почему-то именовалась «памятником») – на пересечении нынешних Тихорецкого проспекта и улицы Гидротехников. Сохранились и старинные фотографии – существовала серия дореволюционных открыток с изображением могилы. По воспоминаниям старожилов, это захоронение являлось одной из достопримечательностей Лесного и местом поклонения молодежи. На могиле всегда лежали свежие цветы.
Заметим, что в представлении местных лютеран-колонистов Карл и Эмилия считались, прежде всего, самоубийцами, – именно поэтому их похоронили отдельно: на общем кладбище погребение самоубийц не допускалось. Лес находился тогда, в середине XIX века, на всем пространстве к северу от нынешней площади Мужества. Места эти были тогда глухими и малопосещаемыми.
Однако к концу XIX века постепенно полузабытая могила возлюбленных оказалась среди оживленных дачных мест по соседству с Политехническим институтом. Территория эта получила условное название «места Сегаля». На рубеже XIX–XX веков во многих ближайших петербургских пригородах появились проспекты и «места Сегаля». Это связано с тем, что столичный коммерсант, потомственный почетный гражданин Матвей Эдуардович Сегаль скупал дешево вокруг столицы земельные участки, дробил их на мелкие и продавал в кредит.
Контора Сегаля находилась в самом центре Петербурга – на Невском проспекте, на углу Троицкой (ныне Рубинштейна) улицы. Что же касается проспекта Сегаля, проходившего в этих местах, то он сохранился до сих пор, только под другим названием – с 1925 года он назывался Раевской улицей, а с начала 1930-х годов – проездом Раевского.
Могила Карла и Эмилии. Открытка начала XX века
…Вот как описывал могилу Карла и Эмилии в 1898 году историк М.И. Пыляев: «Над могилой бревенчатый сруб в три венца, окрашенный в зеленую краску, на который поставлена довольно высокая проволочная решетка зеленого цвета на замке, и под этой сеткой на могиле посажены цветы». Сам же памятник представлял собой простой металлический крест, на котором была табличка с надписью по-русски и по-немецки: «Карл и Эмилия. Тихо встань на этом месте и вознеси молитву со слезой. Ты во тьме, они во свете. Не тревожь чистой любви покой. Летом 1855 г.».
Спустя некоторое время, в 1910-х годах, среди дачного пригорода возникла улица Карла и Эмилии. Писатель Л.В. Успенский не прав: это была не слободская колонистская улица, и свое название она получила только спустя почти полвека после их гибели. Топонимисты считают, что она появилась из лесной дорожки, шедшей от могилы возлюбленных.
Одно из первых упоминаний этой улицы можно встретить в студенческой газете «Политехник» за январь 1912 года: «Студент дает уроки. Лесной, Сосновка, пр. Карла и Эмилии…» А до того как возникла улица, какая-то часть местности, по-видимому, так и именовалась – «Карл и Эмилия». Так, «Петербургский листок» в 1907 году сообщал о «небывалом случае» продажи 80 участков земли «в Лесном, Сосновка (Карл и Эмилия), центр Лесного, рядом с Политехническим институтом, у самой остановки паровой конки. Здоровое, сухое место. Сосновый бор».
Название улицы сохранялось довольно долго, до 1952 году, когда в ходе очередной кампании переименований ее назвали Тосненской. Потом началось массовое жилищное строительство, дачные домики снесли и построили «хрущевки», а улица превратилась в обычный внутриквартальный проезд. Не сохранилась и могила Карла и Эмилии. Последние упоминания о ней относятся к концу 1920-х годов.
…Достойные пера Шекспира трагические истории еще не раз происходили в нашем городе. На рубеже XIX–XX веков городская хроника рубежа пестрела сообщениями о самоубийствах. Горожан всерьез беспокоила «эпидемия убийств среди молодежи». К примеру, только за 1889 год зафиксировано 263 покушения на самоубийство, правда, из них только сто человек смогли осуществить задуманное. А по данным статистического отделения городской управы, в каждый летний месяц 1908–1910 годов происходило по 125–130 самоубийств и попыток к ним, а в остальные месяцы их число достигало 80–120 случаев.
«Странное, несомненно психически ненормальное время переживаем мы, – сетовала одна из петербургских газет. – Не только ежедневно газетная хроника пестрит самоубийствами и покушениями на них, но появился новый „дневник самоубийств“, романических, и, так сказать, на товарищеских началах…»
Вот лишь несколько примеров: в 1901 году влюбленный гимназист Фефилов и молодая девушка Федорова вместе утопились в Неве, привязав себя друг к другу веревкой. Спустя пять лет петербуржцев потрясла другая история: дворник Нилов и девушка Воронова бросились в пролет лестницы. В 1911 году снова произошло «двойное самоубийство»: несчастных возлюбленных, отравившихся цианистым калием, обнаружили на тротуаре 2-й Рождественской улицы. В руке молодого человека была зажата записка с такими строками: «В смерти нашей просим никого не винить. Мы безумно любим друг друга, жизнь полна неприятностей и злобы, умираем, чтобы не разъединиться и за гробом».
…Трогательная легенда о петербургских Ромео и Джульетте жива и сегодня. Уже несколько лет витает идея создать в Петербурге памятник Карлу и Эмилии. С этой инициативой с середины 1990-х годов выступает петербургский исследователь, действительный член Академии наук российских немцев Венедикт Григорьевич Бём, долгое время занимающийся изучением различных сторон жизни и деятельности петербургских немцев.
Установить памятник он предлагает в тех же местах, где и раньше была могила возлюбленных. Выяснилось, что место бывшей могилы находится почти в центре трамвайного кольца на Тихорецком проспекте, возле Политехнического института. Установить памятный знак здесь невозможно, и тогда возникла другая идея – поставить его на берегу или даже посреди находящегося неподалеку Ольгинского пруда у Сосновки. Это очень символично, ведь, по одной из легенд, возлюбленные утопились в пруду.
Проект памятника создал архитектор Степан Одновалов, член Союза архитекторов России, – в виде взлетающих в небо лебедей и символического креста в центре. Как будто из самого центра пруда взметнутся ввысь лебеди – словно бы ожившие души Карла и Эмилии.
«В наше время памятник любви очень уместен, – говорит Степан Одновалов. – Ведь эта легенда о любви, которая потрясает своим трагизмом. Такой памятник мог бы стать местом паломничества влюбленных, уникальной достопримечательностью Петербурга. Молодые люди могли оставлять бы здесь свои записки».
Место для установки знака окончательно до сих пор так и не выбрано, но концепция его принципиально одобрена главным художником города. Дело, как всегда, упирается в финансирование. К сожалению, попытки собрать деньги на этот памятник за все прошедшие годы так и не увенчались успехом.