Миша. Он знал… Он попытался утешить ее, но что-то услышанное в его добрых словах заставило ее, сгоравшую от стыда, убежать. Как же глупо было отвергнуть протянутую руку помощи! Все эта дурацкая гордость! Разобраться в чувствах не получилось, она только запуталась еще больше.
Ей нужно было выйти из этой пустой квартиры, немедленно избавиться от тягостной пустоты. Пансион, в котором жил Михаил, находился всего в трех кварталах, на Рут Груши. Дрожащей рукой Марина выключила свет и что было духу бросилась из дома.
Удивление на лице Михаила, когда он открыл дверь, задержалось лишь на секунду, а потом он подарил ей свою обычную обаятельную улыбку и пригласил войти.
Несмотря на безнадежный беспорядок, царивший в его комнате, вид она имела вполне уютный и располагающий к хорошему настроению. Комод был заставлен фотографиями его родителей и школьных товарищей. Среди них бы и несколько снимков Марины, сделанных еще в Харбине. Пара-тройка открытых книг лежали лицом вниз на резном столике, стоявшем перед широким диваном. На обеденном столе прямо посреди комнаты громоздилась целая кипа газет и журналов, некоторые соскользнули и лежали на полу. Михаил и не думал их поднимать.
— Узрите мою холостяцкую обитель, ваше высочество, — промолвил он торжественным голосом, — и не судите строго.
Он явно прекрасно чувствовал себя в этой атмосфере, и Марина с удивлением ощутила, что, сытая по горло маниакальной приверженностью Рольфа к аккуратности, тоже симпатизирует ей.
Сдвинув журнальную кипу в сторону, Михаил выдвинул стул.
— Прошу. Ваш трон, принцесса. Что вам предложить? Стакан чаю, коньяк? Быть может, сока черной смородины, которым меня вчера любезно угостила моя хозяйка?
— Сок, пожалуйста. Ты же знаешь, как я люблю черную смородину.
Вручив ей стакан сока с бренди, он мягко прикоснулся к ее руке и спокойно спросил:
— Хочешь поговорить об этом?
Марина отчаянно замотала головой и почувствовала, что к глазам подступили горькие слезы. Михаил придвинул к ней второй стул, сел и отпил бренди из своего стакана.
Говорили о том о сем — о ходе войны, еженощном комендантском часе, об участившихся налетах авиации союзников и нехватке угля. Через какое-то время Михаил сказал:
— Тебе можно не беспокоиться о своем будущем, Марина. — Он горьковато усмехнулся. — Когда война закончится, ты уедешь в Германию, у тебя будет страна, которая защитит тебя, каков бы ни был исход. Это для нас, русских без гражданства, на будущем стоит жирный вопросительный знак.
Он сказал «нас… русских». То есть в этом смысле он выделял ее среди остальных членов семьи и друзей. Марина редко задумывалась о будущем, а если и думала, то лишь о ближайших днях, самое большее — о неделях. И мысль о том, что ей, вероятно, придется уехать с Рольфом в Германию и жить там среди чужих для нее людей, ее тоже до сих пор не посещала. Слова Михаила резанули по самому сердцу. В комнате стало так тихо, что она услышала биение собственного сердца.
Где-то внутри нее словно открылись шлюзы, удерживавшие невиданные доселе чувства. Они стали переполнять ее, медленно поднимаясь все выше и выше, пока не поглотили ее разум. Глаза ее наполнились слезами, и лицо Миши начало расплываться. Напряжением воли Марина попыталась удержать слезы в себе, но было слишком поздно, тяжелые капли покатились по щекам. Губы ее задрожали, она, устыдившись своей слабости, уронила голову на руки и зарыдала.
Теплые пальцы скользнули по ее волосам, взъерошили густые локоны и погладили затылок, отчего слезы сразу же высохли. Это было так приятно, так успокаивающе. Она шмыгнула носом и стала судорожными вдохами глотать воздух, не решаясь поднять голову, но вторая его рука проникла под подбородок Марины и медленно, преодолевая сопротивление, подняла ее лицо.
Она перестала плакать. Михаил, стоявший рядом с ней, поднял ее за руки. Марина послушно встала. Они долго стояли, глядя друг на друга. Его дыхание грело ей щеку, и Марине вдруг до того захотелось, чтобы он к ней прикоснулся, что по всему телу ее прошла мелкая дрожь. Однако он не двигался, только смотрел на нее. Его серые глаза подернулись дымкой, и, не в силах выдержать этот ласкающий взгляд, Марина подумала, что еще чуть-чуть — и она заплачет навзрыд и скажет что-нибудь ужасно глупое, невероятное, о чем будет жалеть всю оставшуюся жизнь.
Миша медленно, очень медленно взял ее лицо в ладони, но не попытался приблизить его к себе. Марина смотрела на него широко раскрытыми глазами, затаив дыхание, словно видела впервые: веснушки, четкие линии губ…
— Ой, мамочка, — прошептала она. — Что со мной?
Глаза Марины закрылись, веки затрепетали от страха, что его лицо сейчас исчезнет, она проснется и все это окажется нездоровым сном. Сердце готово было разорваться в груди. Рука его прошлась по ее волосам, и он медленно приблизил ее к себе. Его губы легонько прикоснулись к ее губам, потом еще раз и еще, лаская их, пока те не раскрылись, чтобы принять первый настоящий поцелуй. Это продолжалось благословенную вечность, но, подобно радости открытия чего-то доселе неведомого, обернулось мимолетной искрой. Такими нежными были его прикосновения, такими воздушными, как будто он боялся поранить ее, уже израненную и измученную.
Она обвила его шею руками и прижалась к нему изо всей силы. И лишь после этого его руки осторожно, неуверенно сомкнулись на ней, и они медленно, как невесомые пылинки, опустились на диван. Потеряв ощущение времени, молча отдавшись запретному таинству, они сняли свои одежды, дивясь открывшимся секретам друг друга: его мускулистые плечи и ее тонкие руки, его широкая грудь и ее шелковистые выпуклости. Они подались на встречу друг другу, зачарованные глубиной глаз друг друга, все ближе и ближе, сводя вместе края пропасти прошлого, осознавая волшебство минуты.
Мерцающие, переливающиеся цветные пятна увидела она сквозь закрытые веки, когда приняла в себя его трепетную любовь. О да, Миша любил ее трепетно, самозабвенно. Он ласкал и вкушал ее с нежностью, накопившейся за годы немого преклонения. Его страсть в их единении имела лишь одну цель — доставить удовольствие ей, добраться до дремлющего, нежного источника ее естества, разбудить его, заставить бутон раскрыться и превратиться в цветок.
И когда это ему наконец удалось, Марина вскрикнула от удивительной сладостной дрожи, прошедшей через все ее тело и заставившей и его утратить власть над собой, ввергнув в симфонию экстаза. Его исступленный восторг поднял и ее вместе с ним до запредельных высот, которые она посчитала случайно приоткрывшимся ей окошком в недостижимые небеса.
Мягкость… Вот, что это было: мягкость его рук, нежное давление его мышц, теплые прикосновения его кожи.
Они слились воедино, и ей не хотелось отделяться от него, не хотелось возвращаться к своим горестным мыслям. Тепло его любви, его чувствительность и нежность ошеломили ее, и она прижималась к нему, желая продлить это время, украденное у судьбы. Она страшилась слов, этих инструментов мысли, которые выдадут истину, которую она еще не была готова принять.
Михаил приподнялся и посмотрел ей в глаза, но она в паническом страхе накрыла его рот ладонью.
— Пожалуйста, не говори ничего… Пожалуйста!
Но Михаил отнял ее руки и легонько сжал.
— Марина, я должен сказать. Мне нужно сказать тебе, что я люблю тебя. Ты понимаешь? Люблю! Я не хочу, чтобы ты подумала, будто я сегодня воспользовался случаем. Я люблю тебя, сколько себя помню, и буду любить всегда. Я хочу, чтобы ты это знала.
Марина хотела что-то сказать, но на этот раз уже он закрыл ей рот рукой. Губы его растянулись в знакомой кривоватой улыбке.
— Не нужно. Я все сказал, но тебе не нужно ничего говорить. А теперь закрывай глазки и спи. В такое позднее время ты никуда не пойдешь, глупая! К тому же комендантский час в силе, а я не хочу, чтобы тебя поймали. Рано утром я отведу тебя домой.
О боже, что же она натворила? С собой и с Мишей? Это она воспользовалась случаем. Она не имела права ранить этого человека, который все понимал, который всегда ее любил и никогда ничего не просил взамен.
Она была одинока и ранима. Да, ранима. После всего того, что этим вечером случилось в РОКе, ей как воздух были нужны спокойствие, нежность, ласка. Эта теплая комната, бренди, его несмелый напор — против всего этого она устоять не смогла и просто потеряла голову.
Надя старалась чем-то занять каждую свободную минуту. Когда она узнала о приезде Алексея, усталость, которая в последнее время начала ее одолевать, как рукой сняло. Осознание того, что его любовь к ней настолько сильна, что он пожертвовал всем, чтобы быть с ней рядом, буквально окрылило ее, заставило снова почувствовать себя молодой и преисполненной жизненных сил. В конце концов она рассказала об Алеше брату. После первого приступа негодования и категорического отказа встречаться с ним Сергей затих и больше не упоминал Алексея. Надя восприняла его молчание как безмолвное принятие того, что теперь ему неподвластно.