Тюдзаэмон глянул на Кураноскэ, спрашивая разрешения на отход. Тот кивнул в ответ, и ронины, построившись колонной, строем пошли через задние ворота.
В это время Тодзаэмон Хаями, шедший с луком в руках, оглянувшись, заметил на открытой створке двери в секции казарменного барака, похожей на жилище самурайского старшины, отсвет свечи, и решил ее погасить, оставив от себя подарок на память. Все обернулись на звон тетивы и увидели, что пущенная Тодзаэмоном стрела глубоко вонзилась в дверь. Он меж тем уже проворно накладывал на тетиву еще одну стрелу, которая, с воинственным свистом рассекая воздух, понеслась к цели и вонзилась сунах в пяти от первой. Отсвет на двери исчез.
Отрадой полнились души у всех, кто смотрел, как в кристально чистом, прозрачном воздухе морозного зимнего утра проносятся пущенные рукой мастера стрелы. Некоторые, приостановившись и вонзив в землю окровавленные копья, громко зааплодировали. Однако, видя, что основная колонна ушла вперед, они поспешно пустились следом, наверстывая образовавшуюся дистанцию.
Сампэй Оиси, Кудзюро Хорибэ и Дзёуэмон Сато, дежурившие снаружи у ограды усадьбы с прошлого вечера, увидев, что победоносный отряд ронинов отходит, подбежали с приветствиями и поздравлениями. И у тех, кто поздравлял, и у тех, кто принимал поздравления, лица так и светились радостью. Даже Яхэй Хорибэ смягчился, когда оба племянника подскочили к нему с двух сторон, и его обычно суровое лицо расплылось в улыбке, казалось, еще больше покрывшись морщинами.
— Притомились, наверное? — спросил Кудзюро, на что старик, всем своим видом показывая, что ему все нипочем, браво ответил:
— Вот еще! Правда, мне уж очень сильно радоваться или огорчаться не разрешается… — вдруг с досадой вспомнил он о давешнем запрете врача.
Слуга Канроку Тикамацу заметил:
— У вас ведь, милостивый государь, небось, в горле-то пересохло? — и с этими словами преподнес захваченные из дому мандарины.
— Благодарствую за угощение! — сказал Канроку.
Очистив кожицу, он лакомился сочными дольками, с удовольствием наблюдая за Кудзюро и Дзёуэмоном, которые как раз подошли с поздравлениями к Ясубэю.
Отряд остановился на привал, и молодые ронины, углядев корчму, тотчас же устремились туда отпраздновать победу.
Кураноскэ, провожая их взглядом, с горькой улыбкой вежливо поблагодарил Сампэя Оиси за добрые намерения и велел, как вернется домой, передать привет Мунину.
— Будет исполнено! — отвечал Сампэй, представляя, как обрадуется отец новостям. Сам он был в полном восторге и не уставал повторять, завидев в толпе знакомые лица: «Поздравляю! Поздравляю!»
Хозяин корчмы, завидев буйную толпу вооруженных ронинов, затрясся от страха и, подперев дверь изнутри, ни за что не хотел открывать.
— Эй, ты меня-то узнаешь? — крикнул корчмарю Ёгоро Кандзаки, еще недавно галантерейщик Дзэмбэй.
— Ну, и кто ж ты такой?!
— Да вот, до вчерашнего дня торговал тут рядом с тобой. Мы ж с тобой сколько раз в бане встречались!
— Ха! Вот радость-то! Вот удача! — воскликнул Гэнго Отака. — Да мы ж тут все свои, соседи, можно сказать! Ты уж нас напои, сделай милость! Заплатим за все честь по чести.
— Нет уж, — отвечал корчмарь, — деньги деньгами, а мне не с руки: корчма-то — заведение подзаконное, в ведении городской управы состоит…
— Ну, заладил свое! — и Гэнго с Ёгоро крепко налегли на дверь. Поскольку они были сильнее, дверь поддалась и распахнулась, а хозяин от толчка так и сел на глиняный пол в прихожей.
— Ладно, коли корчмарь боится городских властей, мы и на улице выпьем! — крикнул Гэндзо Акахани.
Ронины выкатили на улицу бочку сакэ, а Гэнго тем временем вынул из кошелька деньги и положил монеты перед хозяином.
— Тут два рё.[190] Я, вишь, их припас — хотел, чтобы достались тому, кто бы тело мое прибрал после боя…
Корчмарь только подивился, но ничего не ответил. Расхохотавшись, Гэндзо вышел на улицу, захлопнув за собой дверь. Там все уже в нетерпении собрались вокруг бочки, постелили рогожи и теперь рукоятями копий доламывали дощатую крышку. Аромат доброго вина плыл по округе.
— А из чего пить-то будем? — напомнил кто-то.
— Сейчас поищем! — сказал один из ронинов и, снова повергнув в трепет хозяина, принес из корчмы черпак на длинной ручке. Черпак пустили по кругу, но несколько человек, устав ждать своей очереди, сбегали еще раз в корчму и притащили оттуда мерку для жидкости. Черпаков, впрочем, тоже прибавилось.
Пили, опрокидывая в глотку один черпак за другим, и приговаривали:
— Нектар! Нектар!
Приятное тепло разливалось по озябшим телам.
Сампэй Оиси тоже смеялся и пил со всеми.
— Ну, идем, что ли! — взмахнул рукой Тюдзаэмон Ёсида с вымученной ухмылкой.
— Сейчас! Сейчас! — крикнул в ответ Гэндзо, заглянув в бочку, и по интонации его можно было понять, что осталось еще достаточно.
Все расхохотались.
— Солнце пригрело —
скоро треснет под ярким лучом
толстая льдина… —
продекламировал нараспев Отака, известный под поэтическим псевдонимом Сиё, Листок.
Сидевший рядом Томиномори, известный под псевдонимом Сюмпан, Весенний парус, продолжил:
— На ладонь упала,
но в руке ведь ей не жить —
льдинке-градине…
Обессилено
На ветвях сосны пластами
Оседает снег…
Зимний грозный прилив
в волнах закружил — и терзает,
и влечет меня вдаль…
Поочередно звучали слова стихов из уст двух поэтов — словно в несравненной чистой красе распускались прохладными цветами короткие, исполненные силы трехстишия, столь соответствовавшие духу этих славных самураев блестящей эпохи Гэнроку. Товарищи слушали их с величайшим вниманием, каждый раз встречая возгласами одобрения очередное стихотворение.
«Бом! — донесся издали удар гонга. Опорожненная бочка сакэ покатилась в снег — и бражники пустились бегом догонять своих. Предводитель колонны тем временем уже достиг храма Эко-ин и теперь стучался в ворота. Ронины собирались в этом храме дождаться погони и в бою против превосходящих сил Уэсуги принять славную смерть.
К воротам вышел настоятель храма Муэн-дзи, иначе именуемого Эко-ин, посмотрел на весь этот подозрительный отряд — на эти копья, на раненых — и велел стражникам ворот не открывать и никого не впускать.
Кураноскэ обратился к настоятелю с учтивой просьбой, пояснив, что они бывшие самураи клана Ако, которые только что отомстили за поруганную честь господина, а теперь отходят и просят лишь разрешения ненадолго остановиться в храме передохнуть. Однако все было напрасно. Вот тебе и раз! Оказывается, монахи вовсе не собирались встречать гостей с распростертыми объятиями. Рассуждали они с позиций филистерской психологии, которая так часто бывает свойственна людям: главное — не связываться ни с чем, от чего в дальнейшем могут быть какие-то неприятности. Ворота так и остались накрепко заперты, а из-за них последовал ответ: «Впустить никого не можем».
Некоторые горячие головы среди ронинов уже начали закипать от такого обращения. Пожилые их утихомирили и в конце концов решили, что ничего не попишешь — придется устроить привал снаружи, прямо перед воротами.
— Не расходиться, держаться вместе! — предупредил Кураноскэ.
Все были полны решимости дождаться здесь погони, которую должен отрядить за ними клан Уэсуги, и принять бой. По приказу Тюдзаэмона Ёсиды трое ронинов выдвинулись в разные стороны дальше по улицам квартала и заняли посты в карауле, охраняя отдых товарищей.
Хотя было уже совсем светло, солнце пока не вышло на небосклон. Холод пробирал до костей. У ронинов даже не было огня, чтобы согреться, а просто стоять на морозе было холодно и тягостно. Соломенные сандалии размокли в мокром снегу, отчего у всех ощущение было такое, будто ноги обложены холодными щепками. Они дышали на руки, стараясь их согреть, и белый пар от дыхания клубился в морозном воздухе.
Старый Кихэй Хадзама, устав стоять, опираясь на свое копье, присел на каменную ступеньку и беспрерывно кашлял. От этого, при всей радости победы, у ронинов омрачалось настроение. Они вглядывались в рассветный туман, ожидая появления погони. Блеклое белесое зимнее небо постепенно наполнялось синевой, но город еще спал или, по крайней мере, казался спящим.
Снег тяжелыми пластами нависал на застрехах. Деревянные внешние щиты-амадо во всех домах были наглухо задвинуты. Созерцая в молчании холодный, равнодушный ко всему городской квартал, ронины чувствовали себя как бы заброшенными на необитаемый остров, и тоска одиночества глодала сердца. Но это чувство заброшенности только подогревало их воинственный пыл в ожидании врага. Будь что будет! Пусть хоть сам сёгун вышлет карательный отряд — сразимся и с ним! Такие дерзкие планы вынашивали они, исполнившись бешеного ожесточения.