Массивные двери разъехались в стороны с зубодробительным скрежетом. Впереди располагался широкий белоснежный коридор, сразу же вызвавший ассоциацию с таким же на Лубянке — замутнённые стёкла, яркое освещение, при котором лицо Платоновой стало выглядеть ещё уродливее, и стерильная чистота вокруг.
Правда, впечатление изрядно попортил прилепленный на скотч кричаще-красный плакат «Советский учёный — кузнец Победы».
Я вертел головой на триста шестьдесят градусов, высматривая возможную засаду или ещё какую-нибудь подлянку: глупо рассчитывать, что главный конструктор будет паинькой и не попытается подстроить гадость. То, что этого не произошло до сих пор, лишь усиливало тягучую липкую тревогу. Мы остановились у ворот — дверьми назвать эти могучие стальные створки в капитальной стене язык не поворачивался.
— Мне нужны гарантии, — заявила Платонова перед тем, как открыть.
— Что?! — опешил я от такой наглости. — Какие тебе ещё гарантии?
— Гарантии сохранения жизни. Что тебе помешает пристрелить меня после того, как ты найдёшь Тильмана?
— Врождённое благородство, — ухмыльнулся я под маской. — Необходимость выбраться. А также тот факт, что после Тильмана я возьмусь за тебя и буду спрашивать о множестве интересных вещей.
Платонова ощерилась:
— Ах, он мелкий сукин…
— Кто? — полюбопытствовал я.
— Тот, кто меня подставил, — сквозь зубы процедила женщина. — Открываю, заходи. Надеюсь, сотрудничество со следствием мне зачтётся, товарищ майор, — кисло улыбнулась она, сверкая глазами, полными ледяной ярости.
Платонова сделала движение запястьем. По её лицу пробежала сетка сканирующих синих лучей, а в двери открылся небольшой окуляр размером с дверной глазок. Конструктор посмотрела в него, внутри что-то вспыхнуло — и двери поползли в стороны, открываясь ровно настолько, чтобы прошли два человека. Внутри ничего не было видно из-за полутьмы.
Я повторил давешний жест Платоновой, приглашая её войти первой.
Когда мы сделали несколько шагов за порог неизвестного зала, ворота точно также плавно и бесшумно закрылись, а где-то далеко-далеко, казалось, что за километры от меня начали загораться, изредка мигая, лампы дневного света. Одна, вторая, третья. Ближе и ближе, ближе и ближе. Свет приближался, отражаясь на гладком белом полу, а я старался не испугаться и прогнать страх из-за кажущейся неправильности происходящего.
На фоне беспощадного химического света появлялись угловатые аспидно-чёрные силуэты, превращавшиеся постепенно в столы, терминалы, механические манипуляторы, каталки, пробирки, шкафчики с документами и контейнеры.
Сначала, посмотрев на один из блестящих столов, где лежала куча электронного мусора, медицинских инструментов и скомканный кусок ткани, я подумал, что тёмные пятна — это всего лишь глубокие и резкие тени. Но нет: с непередаваемым ощущением захлопнувшегося капкана я понял, что это была запекшаяся кровь. Свет включился полностью, глаза привыкли, и я громко выругался. Стен исполинского зала-операционной не было видно: их загораживали десятки, если не сотни увитых трубками и проводами шкафов и чанов, где в розоватой жиже плавали создания, слишком похожие на человека и оттого ещё более уродливые.
Отсутствующие или лишние конечности, шишковатые выросты то тут то там, по два и более лица в самых неожиданных местах, голова взрослого на микроскопическом тельце зародыша… Настоящая кунсткамера, бесчисленные сочетания самых отвратительных мутаций. И, словно для подчёркивания жуткой фантастичности зрелища, все тела были покрыты странными хромированными приспособлениями, а капсулы, в которых они содержались, подсвечены мириадами разноцветных диодов. Помимо них возле каждого шкафа в воздухе кружилась ярко-синяя голограмма, показывавшая температуру тела, давление и десятки других показателей, мне неизвестных. Лаборатория безумного учёного.
А вдали, практически в центре на постаменте стояла самая странная боевая машина из тех, что я когда-либо видел…
— Ты идёшь? — мрачно спросила Платонова.
Я кивнул, хотя было большое желание сказать «нет» и сбежать подальше от этого чёртового завода. Если Унгерн здесь, в одном из чанов, то мне определённо его жаль, даже несмотря на подозрение, что именно он организовал всю веселуху с обстрелом Конторы.
Главный конструктор вела в противоположный конец зала, мимо той странной машины на постаменте. Когда мы поравнялись, я смотрел на неё во все глаза, не понимая, что это, для чего нужно и какой извращённый разум мог вообще такое придумать.
Это была лёгкая самоходная артиллерийская установка. Небольшая, с открытым верхом, что делало её похожей на бронетранспортёр немцев времён Великой Отечественной. Машину спроектировали маленькой и маневренной, но для этого пришлось пожертвовать местами экипажа: люди располагались в небольшом «кузове», который напоминал аналогичный у пикапа. Низкие борта могли защитить разве что от пуль и небольших осколков, поскольку бронированием тоже пожертвовали в угоду скорости.
Внешний вид боевой машины остался прежним — широкие гусеницы, низкий силуэт, тёмно-зелёный окрас с красной звездой на боку, но инженеры «Лебедей» добавили нечто жуткое.
Над бортами возвышались четыре массивные, с бедро взрослого мужчины, коленчатые конструкции из чёрного металла, масляно блестевшего в темноте. И на эти стальные «позвоночники» были нанизаны человеческие тела, начинавшиеся где-то в районе живота: поясница и ноги полностью отсутствовали. Четыре обнажённых некрасивых женских тела с лагерными татуировками на плечах и спине. Они больше смахивали не на людей, а на потрёпанные жизнью чучела, только вместо соломы из прорех в коже торчали различные мелкие железки, которых было больше всего в пальцах: их последние фаланги представляли собой нечто, напоминающее пучок чёрных иголок разной длины и диаметра. Остановившиеся стеклянные глаза смотрели внутрь машины, где я заметил подобие операционного стола — хром, лампы, сосуды с лекарствами и водой, какие-то сверкающие инструменты и выключенный монитор.
Подпись на синей голограмме, появившейся в воздухе, когда мы с Платоновой подошли ближе, гласила, что перед нами полевая машина для ремонта и сборки андроидов «Швея». У меня по спине пробежали мурашки: от увиденного бросало то в жар, то в холод.
— Что это вообще за хреновина? — спросил я, стараясь, чтобы Платонова не заметила, что меня трясёт.
— А? — конструктор обернулась. — Это «Швея», машина для лечения людей и ремонта роботов.
— Но ведь ваш завод не производит роботов, — вспомнил я то, что узнал из переписки депутата. — Или вы будете чинить роботов из того НИИ… Как его там?